25 августа 2018
Из воспоминаний шахтёрского внука, автор Шестаков Е.В.

Я был маленький совсем, кошачий вес, кошачий возраст — год ровно. Так вышло, что родители-студенты на время подкинули меня бабке, которую жизнь кинула работать на шахту. Кемеровская область, Осинники, полвека с горкой тому назад. Уголек, само собой, бабка не рубила. Стирала робы шахтерам. На работу меня не брала, шибко мелкий, и оставляла дома в деревянном ящике для голосования, у которого была крышка с прорезью, куда советские люди пихали бюллетени со своим выбором. Но Хрущева только что безо всяких выборов сменил Брежнев, так что результат был бы тот же, если бы товарищи избиратели пихали бы листки себе в зад. Но когда в ящик посадили меня, обнаружилась его польза, я пошел в рост, бабка оставляла рожок с нажеванным хлебом и молоком, соседка заходила приглядывать. Если есть в стране человек, воспитанный одновременно в условиях одиночного заключения и выборной демократии, то вот он я. Дожил до лысины на макушке и кустов в носу, значит, оно все было не зря. Как подрос, бабка стала брать меня на смену. И там, полируя брюхом цемент, я из сопливого одиночки стал превращаться в сопливого члена общества. Шахтеры и портомои. Люди с черными лицами и красными руками. Которые улыбались мне, держали, говорили со мной. Слова которых я впитывал. Не помню, конечно, ничего. Но кусок памяти можно собрать из теней и эха, они ведь где-то же остались, я верю.

«Ххо-го-о! Мотри-к, мужья, кого тут к нам принесло! Организм. Человек типа ребенок. Ну-к, иди на ручки-то к дяде. Не пойдешь? Правильно. Нефиг к фиг знат кому в ручки лезть. Вишь, дядя грязный какой. Как у безрукого зад. Ну и чего ты тут, физдюшонок, делаешь? Повдоль ползаешь? Поперек уже все исползал? Молоток, х.. с ноготок! Ползай-ползай, развивайся, еть твою муть корягой враспередыр... На-ка вот ириску тебе, хренуля. Эй, Борисовна! Ползунки малому смени! А то аж пол под им проедает. Расти-расти, малой. И учись потом. Обязательно учись. На ботаника, мля. В очках, с книжкой. Чтоб стрекоз ловить и лекции им читать. Чтоб, не как мы. Кротами землю грызем...»

Я думаю и говорю матом примерно с четырех лет. Получил много литературных премий, издал пять книг. Точно знаю, кому обязан своей профессией. Деду, который прошел от начала до конца финскую, Отечественную, молчал про обе, но так ярко и громко говорил про мирную жизнь, что приезжала слушать милиция. Глянув на ордена, уезжала. Я обязан отнюдь не школе, даже слегка наоборот, по моему сочинению была написана кандидатская. Я должен людям, имевшим, как моя бабка, полтора класса образования, они не выбирали слов, не читали книг, они давали стране угля и давали гари по выходным. Когда отец мой женился во второй раз, невесте было восемнадцать, мне шесть. Я помню. Я прошел вдоль свадебного стола, взял маленькую рюмку перцовки, выпил, крякнул, меня учили опытные люди, наливая из термосов чай. Отец почему-то не оценил, запер в детской наедине с ящиком для голосования. В котором теперь хранились мои игрушки. Гости за дверью веселились, примерно час, потом замолчали. Потому что из-под моей двери к ним медленно поползла радуга. Меня учили люди, которые могли за минуту напиться в хлам, но которые не бросали мусор себе под ноги. Проситься я постеснялся, на пол постыдился, а в ящик, где под игрушками лежали акварельные краски — с огромным облегчением нажурчал. Жизнь штука многоцветная, в ней бывают разные полосы. Лично моя когда-то началась с черной. Не печальной, нет. У меня было хорошее детство. Просто я жил в Кузбассе. Где многим людям уголь красит темным светлые лица.